Природа и Человек, XXI век, августовский номер 2017 года: РАЙ ДЛЯ САНОВНЫХ ВОРОВ

Печать страницы

Природа и Человек, XXI век, августовский номер 2017 года: РАЙ ДЛЯ САНОВНЫХ ВОРОВ

ЧИТАЙТЕ В ЖУРНАЛЕ: Природа и Человек, XXI век, августовский номер 2017 года

МИХАИЛ МИХАЙЛОВ

РАЙ ДЛЯ САНОВНЫХ ВОРОВ

В 1711 году Пётр Первый вместо Боярской думы — высшего совета феодальной знати при предыдущих властителях, полностью изжившей себя, учредил Сенат — правительственное учреждение, на которое был возложен надзор в делах суда, финансов и администрации. В первую очередь Пётр велел «господам сенаторам» выбрать обер-фискала, «человека умного и доброго, из какого бы чина ни было, который за всеми делами должен был тайно подсматривать и проведывать про неправый суд, про сбор казны и, узнавши про неправое дело, звать виновного пред Сенат, какого бы важного места преступник ни занимал». В обязанности особой должности фискалов, или агентов тайного надзора, входило выдумывание новых налогов, за это их ещё называли «прибыльщиками», то есть людьми, приносящими государству прибыль. Фискалы должны были следить за деятельностью всех центральных и местных учреждений и вскрывать злоупотребления в них. Во главе надзора стоял обер-фискал, который имел право сообщать напрямую царю своё мнение обо всём увиденном и услышанном. Он мог привлечь к суду даже высших лиц правительства. Ему подчинялись губернские, или провинциал-фискалы, которым, в свою очередь, подчинялись низшие, городские фискалы.

С появлением коллегий учреждены были коллежские фискалы: из-за своей независимости и безнаказанности фискалы, с одной стороны, вызывали недовольство, а с другой — и сами уличались в корыстных деяниях, о чём пойдёт речь ниже. (При императрице Анне Иоанновне фискальная должность была упразднена.)

Уже в годы Северной войны, следуя примеру обер-фискала Алексея Александровича Курбатова, прибыльщики старались вовсю, поощряемые Петром Первым и, разумеется, ненавидимые его подданными. Фискалы подавали свои рапорта, сенаторы встречали их бранью, обзывали антихристами и плутами, не обращая на проделанную ими работу никакого внимания, поскольку многие сенаторы были сами замешаны в неблаговидных поступках и тогда фискалам приходилось обращаться непосредственно к царю, вскрывая уже злоупотребления заворовавшихся сенаторов.

Курбатов, как говорится, родился в рубашке. Когда-то был он крепостным, но благодаря своей сметке, уму, изворотливости и ловкости выучился грамоте и стал дворецким у дипломата Бориса Петровича Шереметева, который приблизил его к себе и охотно брал с собой в зарубежные вояжи. Находясь за границей, Курбатов присматривался к местным порядкам и обычаям, как живут «хранцузы, итальяшки, немчура и австрияки», как толково ведут они хозяйство, а больше всего примечал, откуда и с чего доходы берутся у государства, и всё это записывал в свою «приходскую книгу».

Приехав на родину, долгонько Курбатов думал обо всём этом и решил провернуть одно дельце, которое, по расчётам, должно было заинтересовать царя-батюшку, поскольку могло принести немалую прибыль. Но к самому царю не так-то легко было попасть, и Курбатов просто подбросил у Ямского приказа письмецо с бесхитростной надписью: «Поднести Великому государю, не распечатав». В своём послании он предлагал: «…для роду умножения казённого интереса» ввести в стране «бумагу орлёную», то есть гербовую. (Орлёной бумага называлась потому, что на российском гербе был изображён двуглавый орёл.)

Царь Пётр, познакомившись с курбатовским проектом, пришёл в радость неописуемую: если предложение внедрить, немалая и верная прибыль казне обеспечена. Разыскать автора письма было делом простым. Не мудрствуя лукаво, Курбатов в своём письме указал, что служит маршалком (то бишь дворецким) у знаменитого Бориса Петровича Шереметева и готов сложить голову, если нужно, за царя и отечество.

Шереметев расхвалил перед Петром Первым своего маршалка, и вскоре Курбатова пожаловали в дьяки Оружейной палаты, где он возглавил все «государственные денежные дела», выделили дом в Москве и несколько деревень с крепостными впридачу. Видя его старания на новой работе, новоявленного дьяка определяют, не без ведома царя Петра, в «прибыльщики для изыскания во всём прибыли государству». Став обер-инспектором Ратушного управления, он увеличил питейный сбор только по одной Москве на 112 тысяч рублей. А гербовая («орлёная») бумага, введённая по его предложению, обеспечила поступление в казну 50 тысяч рублей прибыли.

И как ни порадеть родному человечку?! Вскоре Алексей Александрович Курбатов был назначен архангельским вице-губернатором. Такое быстрое выдвижение вскружило голову удачливому «прибыльщику». Уверовав в свою непогрешимость, решив, что всё ему дозволено, он начал брать «жареным, пареным и так кусками». Брал он взятки нагло и открыто, возомнив, что он в Архангельске и царь, и бог, которому всё можно и возможно.

Слали вице-губернатору обильнейшие «подносы»: к Пасхе — на куличи, к Петрову дню — на барана, к Успенью — на мёд, к Покрову — на брагу, к Рождеству — на свинину, к Масленице — на капусту да редьку…
И всё это сходило ему до поры до времени с рук. Об одном только печалился Курбатов: слишком мало было в году церковных праздников!

И надо же было Курбатову столкнуться, повздорить с архангельским обер-комиссаром Дмитрием Соловьёвым! Угораздило же пройдоху-«прибыльщика» начать такое неразумное дело — рубить сук, на котором сидишь!

Соловьёвых было три брата: Осип, Фёдор, Дмитрий. За высокий рост, бойкость, выправку Осипа зачислили в элитный Преображенский полк, за ум и понятливость определили учиться в военную школу, а потом командировали в Голландию. В Амстердаме учился лучше всех, от занятий не отлынивал, не бражничал, сдал экзамены все на отлично и получил лично от самого царя Петра Алексеевича назначение царским комиссаром в той же Голландии по продаже казённых товаров.

Дельного, оборотистого Фёдора Соловьёва Александр Данилович Меншиков взял к себе управляющим имениями; Дмитрий Соловьёв был назначен обер-комиссаром — «ведать у города Архангельска государевы товары», а помощником его был послан ставленник Меншикова Григорий Племянников.

Соловьёвы и Племянников действовали дружно: закупали товары беспошлинно, отправляли караваны с хлебом и другими товарами в Голландию, к брату Осипу на его усмотрение, не забывая и о собственной выгоде. Долго так промышляли!

Про Дмитрия говорили: «Этот своего не упустит, у него каждая копейка прибита гвоздём». Фёдор тоже был ещё тем «котком, лавливавшим мышей». Ворочали братья сотнями тысяч — дай Бог любому купцу! Дела у них шли весьма и весьма успешно, рука руку мыла чисто, сноровисто, без сучка и задоринки.

И вдруг нечаянно-негаданно заявляется непрошеный компаньон вице-губернатор Курбатов. Ловкач-«прибыльщик» осмотрелся, взвесил все «за» и «против», быстро смекнул, откуда «деньжищами пахнет», и взял быка за рога: вы, братья Соловьи, берёте меня в долю, иначе я вас отправлю на Соловки, а Гришке Племянникову — от ворот поворот. Но Племянников взбрыкнулся тотчас, был он тёртый калач, палец в рот не клади.

Он подробно, не без подачи Меншикова, донёс Сенату, какой вред будет нанесён торгам его величества со стороны такого «компаньона-негоцианта», как Курбатов. А тут ещё на Сенат нажал сам Александр Данилович Меншиков, генерал-губернатор Санкт-Петербурга, и сенаторы, у которых тоже было рыльце в пушку, порешили: «Вице-губернатору, кроме таможенного усмотрения и пошлинного счёта, никакими товарами у города Архангельска не ведать, для того, что от разных управителей чинится в торгах царского величества не без повреждения. Ведать товары обер-комиссару одному».

Но не таков был Курбатов. Ему бы затаиться, залечь, как говорится, на дно, переждать непогоду, но, крайне разозлённый (как же, он с самим царём-батюшкой знаком, не одну чарку вина заморского ему подносили на ассамблеях, да и прибыль великую казне приносит), обиженный, не подумав как следует о последствиях, посылает он жалобу самому государю, в которой не щадит никого и, главное, даже обвиняет царского любимца, «мин херца» Меншикова, в неблаговидных деяниях. «Дмитрий Соловьёв да племянник его Яков Неклюдов, — пишет Курбатов, — покупают у города на имя Светлейшего князя Меншикова премногие товары, как будто для его домового расхода, но весьма неприличные для его светлости, например, несколько сот пар рукавиц, чулков, платков. Видно, что Светлейший князь о том ничего не знает. А покупают они эти товары под его именем, не платя пошлин».

Курбатов неспроста приписал в конце своего доноса фразу: «Видно, что Светлейший князь о том ничего не знает». Мол, я не упрекаю Александра Даниловича в беззаконных делах, Боже меня сохрани! — Это проходимцы Соловьёвы его подводят под монастырь.

Вице-губернатор Санкт-Петербурга Корсаков, дабы выручить своего непосредственного начальника Меншикова, заставил архангельских и других купцов подать на Курбатова обстоятельнейшую встречную жалобу.

И те не замедлили со всей купеческой прямотой перечислить, откуда что к «прибыльщику» Курбатову поступало: из Саратова — рыба, икра; из Казани — сафьян; с Дону — балыки; из Астрахани — осётры; из Сибири — соболя…

И закрутилось-завертелось. Сенат направил для учинения сыска в Архангельск дознавателя, майора князя Волконского, с инструкцией: доподлинно разыскать воровство с обеих сторон, кто виноват — Курбатов или Соловьёвы?

При розыске всплыли и другие дела. Установлено было, что и Меншиков через подставных лиц тоже «входил в казённые хлебные подряды». Для расследования этого преступления, связанного с «похищением казённого интереса», Пётр Первый назначил комиссию под председательством Василия Владимировича Долгорукого.

«До гробовой доски, видно, придётся мне выжигать эти язвы», — зло говорил царь, обращаясь к Долгорукому, тыча пальцем в стопку донесений о незаконных поступках своих доверенных приближённых. В 1714 году Курбатова отрешили от должности, обвинив его в казнокрадстве, и предали суду.

Такого поворота дел Курбатов не предвидел и не предполагал. В отчаянии он пишет царю Петру, находясь под следствием за злоупотребления своей властью, что в течение своей ревностной службы он «без тягости народу» принёс казне «многосотные тысячи рублёв» прибыли.

И с перепугу приписал, что не видел ничего зазорного и тем более преступного в том, что он из полученных его радением казённых доходов «малую толику», «какие-то крохи», присваивал себе.

Курбатов на следствии признал, что получил от хлебных подрядчиков взятку в 1500 рублей, и тут же придумал более изощрённое, но не менее нелепое объяснение, которое, как ему казалось, могло убедить царя в том, что он, беря взятку, руководствовался благими намерениями: «А те деньги приняты под таким видом, чтоб донесть о том Царскому Величеству, а во уверении того он писал о пресечении дорогих подрядов». Итак, казнокрад восемнадцатого века хотел донести, но не донёс — слишком был велик куш, дабы устоять от соблазна его прикарманить.

Но и на этом «курбатовские выкрутасы» не закончились. Выяснилось, что жители городов Кевроля и Мезени дали ему «в почесть» 300 рублей, чтобы он сквозь пальцы смотрел на уменьшение числа налогоплательщиков. Курбатов признал и это получение «мелочишки», по его словам, и опять попытался превратить порок в добродетель: «…он, приняв 300 рублей, запамятовал их отослать в канцелярию на содержание школ и шпиталя, но за нуждами в то время не отосланы и дослать не успел».

Следственная комиссия подсчитала, что только за три года Курбатов, будучи вице-губернатором Архангелогородской губернии, получил от городского населения «харчевых и почесных подносов» на сумму до четырёх тысяч рублей. Казнокрад оспаривал эту сумму, считая, что ему перепало до тысячи рублей, и тут же подчёркивал, что он брал «из мирских, а не государевых» доходов. В «почесть» ему он принимал виноградное вино, водку, деньги и прочее. Кроме того, он, по собственному признанию, с 1705 по 1714 год присвоил «всего-навсего» 9994 рубля казённых денег. Комиссия рассмотрела двенадцать дел из 27 и предъявила предварительное обвинение в присвоении им 16 422 рублей.

Но в разгар следствия Курбатов неожиданно умер. И комиссия зашла в тупик, по какому, так сказать, разряду его надлежало хоронить — как честного человека или как преступника…

Весть о том, что царь «копает» под Алексашку Меншикова, мигом облетела весь Петербург. В душах многих вельмож закипела хищная радость.

Меншикова судили особым судом, в состав которого была включена вся комиссия Долгорукого и два капитана — один из Преображенского полка, другой — из Семёновского. Александра Даниловича решено было допросить в суде лично. На это заседание прибыл сам Пётр. Меншиков во всём повинился, но не преминул заметить, что из своих денег только на содержание драгун издержал без малого 20 тысяч рублей, прибыли дал государству полмиллиона с лишним, а жалованья как генерал-губернатор вообще не получал.

Была произведена выписка подрядов, которые Меншиков «получил под разными именами». На этой описи царь Пётр наложил резолюцию: «За первый подряд ничего не брать, понеже своим именем, а не подставкою учинён и прибыль зело умеренна; с подрядов, кои своим же именем подряжал, но зело слишком, взять всю прибыль, а кои под чужими именами, с тех взять всю прибыль да штрафу по полтине с рубля».

— Александру Даниловичу, — подытожил в своей заключительной речи царь Пётр, — по моему мнению, довольно будет, сделав ему в присутствии за преступления его строгий выговор, наказать денежным штрафом, соразмерным хищению, а он мне и впредь будет нужен и, может быть, ещё сугубо заслужит милость.

Вице-губернатора Корсакова, как соучастника преступлений Меншикова, «вспомоществовавшего в оных недозволенных подрядах или паче присоветававшего ему оные», решено было публично высечь кнутом.

Не успело забыться это дело, как грянуло новое: оказался нечист на руку другой «прибыльщик», и тоже вице-губернатор, но уже московский, Василий Степанович Ершов. Как и Курбатов, Ершов в челобитной к царю-батюшке ссылался на огромные прибыли, полученные казной благодаря его усердию. Он сообщал, что его «ревностишкою» только в 1711 году при заключении винных и провиантских подрядов, а также питейных и таможенных сборах учинено прибыли 116 тысяч рублей. Кроме того, в результате его усилий Дворцовая и Мундирная канцелярии получили 400 тысяч рублей прибыли.

Ершова отстранили от должности московского вице-губернатора и конфисковали его имущество. Отделался он сравнительно легко, хотя на его карьере и был поставлен крест.

Драматично сложилась, и судьба обер-фискала с 1712 года Алексея Нестерова, человека, много лет отличавшегося ревностным вскрытием и преследованием злоупотреблений. В годы руководства фискалами он обличил немало казнокрадов.

Мелкой рыбёшкой он пренебрегал, зато зорко следил за деятельностью «сильных» людей. Ухватившись за какого-нибудь крупного казнокрада, Нестеров не отпускал своей добычи до тех пор, пока не достигал цели.

Жертвами его разоблачений стали такие знаменитые личности, как князья Яков и Григорий Долгорукие, богатейший солепромышленник Строганов, князь Волконский, сибирский губернатор Матвей Гагарин, который за свои злоупотребления, вымогательство взяток, хищения казённых сумм и даже присвоение драгоценностей, купленных для супруги царя Петра, Екатерины, в Китае, был отправлен на эшафот. Его повесили перед зданием Юстиц-коллегии в присутствии царя, сановников и всех родственников преступника. Пытался Нестеров вывести на чистую воду аж «светлейшего князя» Александра Даниловича Меншикова, но безуспешно. Но нет дыма без огня. В 1718 году стало известно, что ярославский провинциал-фискал брал взятки, укрывая беглых, не поставлял рекрутов.

Разбирательство тянулось четыре года. Нестеров, блюдя честь мундира, как мог, защищал своего подчинённого, но тут вмешался сам Пётр Алексеевич.

Преступление человека, призванного уличать в преступлениях других, было доказано, и провинциал-фискал поплатился жизнью.

Но этим следствие не кончилось. Выяснилось, что Нестеров знал о «делишках» своего подчинённого и за взятку покрывал их.

На допросах с применением пыток обер-фискал повинился, что неоднократно брал взятки и деньгами и разными вещами за табачные откупы, определения на воеводские места и за другие делишки. Приговор суда, утверждённый Петром, был суров: обер-фискала Нестерова предать смертной казни. А присвоил он всего 300 тысяч рублей.

Царю пришлось дать указ Сенату, чтобы тот во всей стране разыскивал достойного кандидата на замещение вакантной должности. Маловато было и в то время бессеребренников!

Разумеется, грабёж казны Курбатовым и Ершовым, злоупотребления Нестерова на фоне казнокрадства светлейшего князя, «мин херца» Александра Даниловича Меншикова, выглядят невинными проказами. Начиная с 1713 года, тот непрерывно находился под следствием. Выпутавшись из одной неприглядной истории, Меншиков, обладатель высших чинов, званий, должностей и несметных богатств, тут же попадал в другую. Он крал миллионами и каждый раз, попавшись, каялся, уплачивал штраф в 100—200 тысяч рублей и давал клятву царю «последние дни во всякой вам постоянной верности окончить». Хотя в последние годы жизни Петра Первого от прежней дружбы с Меншиковым мало что осталось. И, проживи царь Пётр дольше, трудно сказать, как бы закончилась жизнь «мин херца» Александра Даниловича…

Тяжёлые минуты переживал Пётр, когда он узнавал о противозаконных поступках самого близкого к нему человека, того, кого он возвысил и обогатил больше всех.

Первое столкновение произошло ещё в 1711 году вследствие жалоб на поведение Меншикова в Польше во время прохода его с войском через эту страну. Пётр проезжал через Польшу, отправляясь в турецкий поход, печальный и больной, и тут-то к усилению печали и болезни узнал о злоупотреблениях своего любимца. В гневе писал он Меншикову:

«Зело прошу, чтобы вы такими малыми прибытками не потеряли своей славы и кредиту. Прошу вас не оскорбиться о том, ибо первая брань лучше последней; а мне будучи в таких случаях уже пришло до себя, и не буду жалеть никого».

Светлейший князь Данилыч дозволил себе возразить, что не велика важность, если какая-то безделица и взята у поляков. Пётр отвечал сурово: «Что ваша милость пишете о сих грабежах, что безделица, и то не есть безделица, ибо интерес тем теряется в озлоблении жителей». Пётр указал Меншикову и на другой страшный вред: от привычки к грабежу исчезла дисциплина в русском войске и надобно было её восстанавливать строгостями.

Первая крупная ссора оказалась, к несчастью, не последней. Она, как видно, переменила уже взгляд Петра на Меншикова. Царь стал осторожнее, внимательнее относительно него: возвратясь из Прутского похода, во время которого Меншиков оставался в Петербурге в звании губернатора, Пётр нашёл злоупотребления и, отправляя потом Данилыча против шведов в Померанию, говорил ему:

— Ты мне представляешь плутов честными людьми, а честных людей плутами. Говорю тебе в последний раз: перемени поведение, если не хочешь большей беды. Теперь ты пойдёшь в Померанию, не мечтай, что ты будешь вести себя там, как в Польше; ты мне ответишь головой при малейшей жалобе на тебя.

Меншиков не ответил головой за Померанию; но злоупотребления его по внутреннему управлению вскрывались всё более и более, и прежние дружеские отношения между ним и царём исчезли навсегда; прежней шутливый, свободный, товарищеский тон писем Меншикова сменился униженным тоном провинившегося подданного перед государём грозным, потому что Данилыч понимал, что одними штрафами отныне не отделаешься.

За него всегда заступалась Екатерина. Пётр, находясь на смертном одре, простил всё же своего любимца, но сказал своей жене:

— Меншиков в беззаконии зачат, во грехах родила его мать и в плутовстве скончает живот свой, и если он не исправится, то быть ему без головы.

Увы, всё богатство Меншикова, нажитое неправедным трудом, ушло коту под хвост. Он владел 90 тысячами крепостных, не считая баб, владел княжеством в Силезии и шестью городами в России: Ораниенбаумом, Ямбургом, Копорьем, Раненбургом, Почепом и Батурином. При аресте у него изъяли наличными 4 миллиона рублей в монетах, на один миллион бриллиантов, а золота и серебра столового — более двухсот пудов. Да ещё 10 миллионов рублей лежало в банках городов европейских — Лондоне и Амстердаме. Но и их изъяли, заставив возвращённых из берёзовской ссылки сына Александра и дочь Александру Меншиковых перевести эту громадную сумму в Россию в руки императрицы Анны Иоанновны, «царицы страшного зраку», и её фаворита Эрнста Иоганна Бирона.

Легко понять, как должны были оскорблять и раздражать Петра Первого известия о страшном казнокрадстве в то время, когда при громадном увеличении расходов нужно было изыскивать средства к увеличению доходов в бедном государстве; когда народ должен был платить тяжёлые подати; когда на него был наложен великий труд; когда сам царь, подавая пример, трудился небывалым образом, освоив целых девять профессий, и ради уменьшения расходов жил чрезвычайно просто, ведя, если так можно выразиться, спартанский образ жизни.

Говорят, что Пётр Первый, заседая как-то в Сенате и слушая дела о различных воровствах, за несколько дней до того случившихся, в гневе своём клялся пресечь лихоимство и тотчас сказал тогдашнему генерал-прокурору Павлу Ивановичу Ягужинскому:

— Сейчас же напиши от имени моего указ во всё государство такого содержания: что если кто и не столько украдёт, что можно купить верёвку, тот, без дальнейшего следствия, повешен будет.

Ягужинский, выслушав строгое повеление, взялся было уже за перо, но, подумав немного, заметил:

— Ваше величество, а вы не подумали, какие последствия будет иметь такой указ?
— Пиши, — прервал его царь Пётр, — что я тебе приказал!

Генерал-прокурор отложил перо в сторону и с улыбкой сказал:

— Ваше величество! Неужели ты хочешь остаться императором один, без чиновников и верноподданных? Все мы воруем, с тем только результатом, что один более и приметнее, нежели другой.

Пётр, погружённый в невесёлые мысли, услышав такой забавный ответ, лишь горько усмехнулся.

Да что там говорить, если даже такой известный учёный, географ и историк, автор многотомной «Истории Российской с самых древних времён…» Василий Никитич Татищев воровал из казны по-чёрному.

Казнокрад он был удивительный, из особой воровской породы — учёной! При Петре Первом он даже составил специальный регламент, по каким статьям можно брать взятки:

1. Ежели за просителя работал после полудня, чего делать по службе не обязан, ибо сие в жалованье не ставится.

2. Ежели дело не тянул справками и придирками.

3. Ежели решил дело тяжебное не в очередь, а скоро и честно, в выгоду просителя и отечеству не в убыток.

Необычный отклик вызвал и громкий коррупционный скандал, «героем» которого стал вице-канцлер Пётр Павлович Шафиров. В непродолжительное время он дал в руки обер-прокурора Сената Скорнякова-Писарева крупнейший козырь: позволил себе употребить сенатское влияние для того, чтобы своему брату Михаилу выписать не положенные ему денежные выплаты за целых шесть месяцев.

А вскоре положение Шафирова ещё более ухудшилось. В Сенате слушалось дело о почте, которой он ведал, как «главный над почтамтом директор». Помимо незаконной выплаты жалованья своему брату, Шафиров был обвинён генерал-прокурором и в том, что «не относясь никуда, наложил сам собою на письма и все пересылки излишнюю таксу», что «в деньгах почтовых не отдавал отчёта», а посему «он всё то похищал от казны».

Лично разобравшись в возникшей ситуации, царь Пётр прислал «Господам сенаторам» указ: «Доносили нам обер-прокурор Писарев на барона Шафирова, что он, когда дело его слушали о почте, вон не вышел из зала… также и в иных делах противных замечен был».

Шафиров был обвинён «в нарушении указа, повелевающего выходить из судебного зала тем, коих дела слушаются и судятся, в пренебрежении порядка и благопристойности в Сенате, в присвоении суммы почтовых денег и в самовольном наложении таксы на письма, в пристрастии в рассуждении выдачи жалованья брату его». И «…у полковника Воронцовского взял в заклад деревню под видом займа, не дав ему ничего денег».

Почувствовав, что запахло жареным, Шафиров подал челобитную царю Петру, в которой упомянул о всех своих заслугах перед Россией и перед самим его величеством: «Тридцать два года я уже служу, двадцать пять лет лично известен Вашему Величеству и до сих пор ни от кого такой обиды и гонения не терпел, как от обер-прокурора Скорнякова-Писарева».

Но царь Пётр был неумолим. Самым тяжким в деле Шафирова было обвинение в казнокрадстве — «в присвоении суммы почтовых денег и в самовольном наложении таксы на письма». За одно это преступление уже грозило лишение «самыя жизни».

По поводу этого дела Пётр опять высказался в указе, что подобное поведение хуже измены, потому что ведёт к уничтожению всякой дисциплины у подчинённых, к разорению людей, к падению государства. И особый суд, назначенный Петром из сенаторов, в точном соответствии с законом, без колебания приговорил Шафирова к смертной казни.

15 февраля 1723 года на Ивановской площади глашатай в чёрном как смоль парике, зелёном кафтане с красными обшлагами и отворотами при всём честном народе зачитал с помоста «вины, за кои сенатор, подканцлер, барон Пётр Шафиров осуждён к лишению чинов, достоинства и самыя жизни».

С осуждённого кат и его подручные сняли верхнюю одежду, сдёрнули парик, подвели к плахе.
Вице-канцлер оборотился к церкви, осенил себя крестным знамением, затем поклонился низко на все четыре стороны, попросил прощения перед всем честным народом:

— Простите меня, народ православный! Особенно те, кого, может быть, я ненароком обидел!

Став на колени, Шафиров положил голову на плаху. Но подручные палача, имея ли на то особое приказание царя Петра либо из усердия к привычному делу, не оставили вице-канцлера в этом положении. Они вытянули за ноги и растянули плашмя его на помосте, так что Шафирову пришлось лежать на жирном своём брюхе.

Затем кат взмахнул вверх большой топор и резко опустил его и… промахнулся! Сила удара была такова, что половина лезвия топора увязла в плахе.

Казни не произошло. Тайный кабинет-секретарь Макаров провозгласил, что его величество в уважение прежних заслуг Шафирова заменяет ему смертную казнь заточением…

Но Шафиров и в темницу не попал. Пётр освободил его и от ссылки в Сибирь, и он содержался в Новгороде под строгим караулом. Семейство находилось при нём; на содержание им давали 33 копейки в день! После смерти Петра Шафиров окажется снова у власти в печальном памяти царствовании Анны Иоанновны, которое было раем для сановных воров, особенно для иноземцев: Шафиров станет президентом Коммерц-коллегии. На этом посту его наклонности к стяжательству получат полный простор, и он, по словам некоторых современников, превратит своё почтенное ведомство в «правительственный воровской притон».

Так что на плахе его голова лежала как бы авансом…

История , , ,

Последние записи

Оставьте Ваш комментарий

You must be logged in to post a comment.

Архив по датам

Август 2017
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Июл    
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031